Есть у меня в коллекции одна занятная открытка, отправленная некоему Л. Рутковичу, коллекционеру из Будапешта. Примечательна она тем, что текст на обороте написан на эсперанто.
С момента строительства Вавилонской башни, когда суровый Бог обиделся на людей и сделал так, что они стали говорить на разных языках, человечество использовало для общения так называемые «лингва франка» — языки, которые понимало большинство населения какой-либо территории. Такими лингва франка когда-то были арамейский язык, греческий, латынь, французский, и даже язык жестов северо-американских индейцев. Сейчас лингва франка для стран бывшего СССР и Восточной Европы является русский язык, а международным лингва франка стал английский.
В конце XIX века были попытки создать искусственные языки, которые стали бы международными лингва франка. Такую роль пытался сыграть эсперанто, разработанный Лазарем (Людвиком) Заменгофом (1859 — 1917) и впервые представленный им в Варшаве для друзей-гимназистов в конце 1878 года. В последующем Заменгоф совершенствовал созданный им язык и в 1887 году опубликовал на русском языке под псевдонимом «Д-р Эсперанто» первый учебник по эсперанто. Взлёт своей популярности эсперанто пережил в 1920-е годы, когда он даже предлагался в качестве рабочего языка для Лиги Наций. Но затем любители эсперанто подверглись репрессиям сначала в Советском Союзе, а позднее и в нацистской Германии. Сейчас в мире, по разным оценкам, в той или иной степени эсперанто владеют до нескольких сотен тысяч человек.
Первым эсперантистом Кёнигсберга стал врач Адольф Эбнер. Ещё в 1897 году он познакомился с этим языком. Впоследствии вместе со своим единомышленником Паулем Фастом Эбнер создал первый кружок любителей эсперанто в Кёнигсберге. К 1910 году количество членов этого кружка перевалило за две сотни [1]. В Альбертине появились курсы по эсперанто, причём читали их для двух групп студентов — немцев и русских. В 1914 году на эсперанто был издан путеводитель по Кёнигсбергу. Первая мировая война на несколько лет прервала связи любителей эсперанто по всему миру, но сразу же после войны интерес к языку возродился. В 1923 году было введено обязательное изучение эсперанто для студентов кёнигсбергского Высшего училища торговли. С 1925 по 1932 год на городском радио два раза в неделю выходили программы на эсперанто. Но с приходом к власти национал-социалистов, считавших эсперанто языком «евреев и коммунистов», движение эсперантистов стало угасать, а в 1936 году этот язык был и вовсе запрещён.
Но вернёмся к нашей открытке. Итак, читаем:
Tre estimata samideano! Rilate al via anonco en «Heroldo». Mi sendas al vi vidajon el Oriento Prusjo. Mi pelas vin kore respondi almenau unu fojon. Volante mi daurigus la korespondon kun vi. Kun saluto Walter Paick, Louisenwerth Kreis Gerdauen, Ostpreussen Germanuja
Дорогой единомышленник! Что касается объявления в «Герольдо». Я посылаю вам вид Восточной Пруссии. Прошу вас хотя бы раз откликнуться. С удовольствием продолжу с вами переписку. С приветом Вальтер Паик, Луизенверт, крайс Гердауэн, Восточная Пруссия Германия
На лицевой стороне открытки изображёно здание районного управления (крайсхаус) в Гердауэне (сейчас Железнодорожный), построенное по проекту Фридриха Хайтманна. Почтовые марки на открытке отсутствуют, как и часть почтового штемпеля. Глядя на саму открытку, можно предположить, что издана она в 1910-1920-е годы.
Гердауэн. Крайсхаус.
Кем был отправитель открытки Вальтер Паик можно только догадываться. Упомянутый им Луизенверт находился примерно посередине между деревнями Вандлакен (сейчас Зверево) и Ассаунен (сейчас Асуны, Польша) примерно в сотне метров севернее нынешней российско-польской границы и представлял собой фольварк или имение (Gut). Сейчас на его месте распаханное поле. Вряд ли отправитель был хозяином этого самого имения. Или же это был весьма продвинутый бауэр, имевший время не только на то, чтобы писать открытки в другие страны, но и на изучение эсперанто.
Список источников:
1. Горецкая Г. Эсперанто в Кёнигсберге и Калининграде. — Балтийский альманах, № 9, Калининград, 2010.
Без малого семь лет назад в заметке, названной «Коллекционирование открыток», я рассказывал о том, как люди из разных стран посылали друг другу видовые открытки, пополняя таким образом свои коллекции открыток.
Разбирая собственную коллекцию, я обнаружил в ней ещё одну открытку, отправленную нашим старым знакомым Максом Глогау из Кёнигсберга своему постоянному адресату — некоему R. Folivet, проживавшему в Париже на улице Жан дю Белле, 7 (кстати, дом этот сохранился до наших дней), видимо, коллекционировавшему виды Кёнигсберга:
Кёнигсберг. Вид на Замковый пруд. Текст написан на лицевой стороне открытки.
Königsberg i. Pr. 20/5.05.
Meinen besten Dank für Ihre letzten, hübschen Karten. Ich kann noch viele Karten von Paris gebrauchen
Und sollte es mir ein Vergnügen sein, wenn wir in dauerndene Tauschverkehr bleiben würden
Die besten CCC Grüße
Max Glogau
Hippelstr. 9 II
Кёнигсберг в Пр. 20/5.05.
Моя наилучшая благодарность за Вашу последнюю, милую открытку. Мне ещё понадобатся много открыток Парижа.
Для меня будет удовольствием, если мы продолжим постоянный обмен.
С уважением
Макс Глогау
Гиппельштр. 9 II
(расшифровка текста и перевод — М. Адриановская)
Гиппельштрассе сейчас это ул. Омская в Калининграде. Дом, в котором проживал герр Глогау, увы, не сохранился.
Оборотная сторона открытки. По правому обрезу указан издатель: Richard Borek, Braunschweig. Поскольку отправление было международным, на открытке наклеено сразу четыре почтовые марки общим номиналом 10 пфеннигов. Дата приёма отправления по почтовому штемпелю 21 мая 1905 года.
Тихий уголок в уютном районе Калининграда, шелест ветра в кронах высоких деревьев, пение птиц. Здесь, рядом с евангелическо-лютеранской церковью Воскресения, прежде располагалось маленькое католическое кладбище, место последнего приюта очень известного человека, архитектурные шедевры которого до сих пор восхищают как самих калининградцев, так и гостей нашего города.
Фридрих Хайтманн
Речь идет о знаменитом архитекторе Фридрихе Хайтманне, который жил в Кёнигсберге на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков. 13 августа 2021 года исполняется 100 лет со дня его ухода из жизни.
Фридрих Хайтманн прожил яркую и чрезвычайно плодотворную жизнь.
Фридрих Адальберт Хайтманн, который называл себя Фрицем, родился 27 октября 1853 года в городе Ален-Вестфален. Он был сыном королевского судьи первой инстанции Эдуарда Хайтманна от второго брака и его супруги Терезии, урожденной Фогельзанг.
После окончания начальной школы и гимназии он поступил в профессиональное техническое училище в Франкенберге (Саксония). Обучение продолжалось с 1872 по 1875 годы, по окончании училища Хайтманн успешно сдал экзамен и получил диплом инженера.
В течение года он добровольно проходил военную службу в Везеле, а затем приступил к своей профессиональной деятельности в качестве помощника инженера-топографа кадастровой службы в Анкламе (Передняя Померания).
Спустя некоторое время Хайтманна пригласили на службу в «Немецкое императорское почтовое и телеграфное управление» и поручили ему надзор за строительными работами монументального здания почты в готическом стиле в Анкламе.
С августа 1877 года Хайтманн работает в управлениях Немецкой императорской почты и телеграфа в Штеттине (сейчас Щецин), затем в Свинемюнде (сейчас Свиноуйсьце), Ростоке, Лейпциге, а уже оттуда в 1886 году он был переведен в Кёнигсберг в Высшую дирекцию почты для руководства строительством зданий почты в Гумбиннене (сейчас Гусев) и в Пиллау (сейчас Балтийск).
Молодой Хайтманн быстро осознал, какое обширное поле деятельности предлагает ему Восточная Пруссия, и обосновался в Кёнигсберге в качестве архитектора. Благодаря своему мастерству и старанию он очень скоро становится известным как в городе, так и в провинции.
Знаменательным было его участие в конкурсе в 1894 году на проектирование строительства Палестры Альбертины (палестра по-гречески — фехтовальная школа). По итогам конкурса он получил первый приз. Выполнение проекта было поручено строительным советникам Вильгельму Бессель-Лорку и Георгу Зандманну.
Палестра Альбертина, главный фасад.
Инициатором создания этого, единственного в своем роде, сооружения был доктор медицины Фридрих Ланге, выпускник Альбертины*, эмигрировавший в Америку. Основав там собственную клинику, он прославился как «пионер немецкой хирургии в Америке», а также внедрением асептики [асептика — комплекс мер, направленных на предупреждение попадания микробов в рану — admin]. Будучи состоятельным человеком, занимался обширной благотворительностью и в 1894 году пожертвовал деньги на строительство спортивного сооружения по случаю 350-летия Альбертины. По завершению строительства здание было освящено в 1898 году.
Палестра Альбертина, внутренний двор.
По проекту Хайтманна Палестра Альбертина включала в себя столовую, гимнастический зал, бассейн для плавания с трибуной для зрителей, ванные и душевые, кегельбан, зал для фехтования и зал заседаний, а также магазины и даже несколько квартир. Этот проект принес ему широкую известность.
Хайтманн, получивший свое образование еще в эпоху историзма, при оформлении своих сооружений придавал большое значение романскому фасаду, но в то же время декларировал и «орденский стиль».
Здание Палестры хоть и было сильно повреждено массированными бомбардировками в августе 1944 года, после войны вновь было отстроено и сегодня служит Балтийскому флоту и жителям города, как спортивное сооружение.
В 1901 году Хайтманн получил заказ на строительство для Кёнигсберга нового здания телеграфной службы. Это внушительное здание в неоготическом стиле было построено в самом центре города на Гезекусплац напротив Королевского замка.
Кёнигсберг. Здание Нового телеграфа на Гезекусплац.
Запечатленное на многочисленных снимках и почтовых открытках, оно выстояло в 1944/45 годах, но в советское время было снесено.
Особую известность Фриц Хайтманн получил, прежде всего, как архитектор многочисленных кёнигсбергских церквей.
Так, на рубеже веков он получил заказ на строительство церкви Памяти королевы Луизы (Луизенкирхе) на Лавскер Аллее, 1 (сейчас проспект Победы). Эта церковь оказалась в центре общественного интереса, так как была посвящена очень почитаемой жителями Кёнигсберга и всей Восточной Пруссии королеве Луизе**. В те годы (1899-1901) прусская монархия всё ещё пользовалась большим почетом.
Кёнигсберг. Кирха Памяти королевы Луизы.
При проектировании Луизенкирхе архитектор сделал акцент на романском стиле, который, по его мнению, производил впечатление серьезности, спокойствия и был исполнен достоинства. Церковь построили у входа в парк Луизенваль, в котором королева часто любила проводить время. При освящении церкви в 1901 году, которое проводилось в присутствии императора, Хайтманн получил из рук Вильгельма II Орден Короны. В 1914 году за свои заслуги в общественном строительстве он получил звание «Королевский советник по вопросам строительства».
Папа Пий Х, отметив многочисленные постройки церквей в Кёнигсберге и в Восточной Пруссии, наградил Хайтманна орденом «За заслуги перед Церковью и Папой».
Сегодня эта восстановленная и перестроенная церковь служит площадкой для кукольного театра. В 2001 году в столетний юбилей со дня ее освящения, бывшие кёнигсбержцы праздновали здесь редкий праздник золотой и бриллиантовой конфирмации. Для всех участников, которые когда-то были крещены или конфирмированы в этой церкви, это был трогательный день.
Несколькими шагами далее, в районе Амалиенау***, католиком Хайтманном была возведена первая католическая церковь в этой все более разраставшейся части города – часовня Святого Адальберта. Большая часть средств на строительство часовни и её внутреннее убранство были собраны на пожертвования. Сам Хайтманн руководил строительными работами без оплаты. С этим церковным сооружением очень многое связывало его лично.
Кёнигсберг. Часовня Святого Адальберта.
Позднее в 1932 году часовня была расширена и достроена в церковь Святого Адальберта.
В 1904-1907 годах Хайтманн получил следующий заказ на строительство католической церкви Святого Семейства, в этот раз в густонаселенном районе Форштадт (сейчас территория к западу и востоку от Ленинского пр-та между рекой Преголей и ул. Багратиона. — admin) на улице Оберхаберберг, 21 (сейчас ул. Богдана Хмельницкого). Во время войны церковь пострадала незначительно и была восстановлена. Сейчас церковь является концертным залом Калининградской филармонии.
Кёнигсберг. Церковь Святого Семейства
Затем Хайтманн спроектировал евангелическую Лютеркирхе на Фиемаркт (Viehmarkt — Скотный рынок; сейчас это пересечение улиц Октябрьская и Дзержинского. — admin) в стиле ренессанс с выделяющейся средней частью. Церковь была освящена в 1910 году. Хотя во время Второй мировой войны она не сильно пострадала, в 1975 году ее, к сожалению, снесли.
Кёнигсберг. Лютеркирха.
Последней церковной постройкой по проекту Фридриха Хайтманна в Кёнигсберге была сооруженная в 1913 году католическая часовня в Понарте рядом с приютом Святого Иосифа.
В Черняховске в хорошем состоянии сохранилась католическая церковь Св. Бруно Кверфуртского, также созданная Фридрихом Хайтманном.
Инстербург. Католическая церковь Св. Бруно.
Много церквей Хайтманн построил и в провинции. Это католические часовни в Тапиау (сейчас Гвардейск), Растенбурге (сейчас Кентшин), Пиллау, а также церкви Сердца Христова и Святого Иосифа в Алленштайне (сейчас Ольштын).
Растенбург. Кирха Св. Катарины.
Работоспособность архитектора была неиссякаемой. Кроме уже названных зданий он построил еще окружные дома в Гердауэне (сейчас Железнодорожный) и Браунсберге (сейчас Бранево), а также больницы в Гердауэне и Морунгене (сейчас Моронг).
Гердауэн. Крайсхаус.
Вместе со своим другом, советником по строительству Йозефом Кречманном, с привлечением многочисленных частных средств Хайтманн основал «Кёнигсбергское общество недвижимости и строительства 1898» и сразу же спроектировал целое поселение — Колонию Амалиенау (территория на западе Кёнигсберга, сейчас находящаяся в границах улиц Красная, Карла Маркса, Лесопарковая и проспекта Победы, застроенная виллами богатых горожан в соответствии с модной в то время концепцией «города-сада». — admin).
Было общеизвестно, что Хайтманн не только хороший архитектор, но также и чуткий собеседник, он принимает во внимание особые пожелания своих заказчиков.
В причудливом югендстиле*** с его башенками, эркерами, фронтонами, четырехугольными слуховыми окнами и пристройками Хайтманн проектирует в Амалиенау более десятка вилл. Многие виллы пережили войну.
От обоих друзей также ведет свое начало благоустройство озера Цвиллингсзее (сейчас оз. Поплавок, или Хлебное) в Амалиенау, которое было получено от города в 1910 году.
Амалиенау. Цвиллингсзее.
Личная жизнь Фрица Хайтманна сложилась счастливо. Уже зрелым и состоявшимся человеком, в 39 лет, Хайтманн знакомится в Кёнигсберге с дочерью главного почтового директора Анной Вехтер, которая была моложе его на 20 лет. С ней он в 1896 году заключает брачный союз. Молодая жена дарит ему в 1897 году дочь, в 1899 году сына и в 1902 и 1906 году еще двух дочерей.
В 1904 году хорошо зарабатывающий архитектор смог уже построить себе собственную виллу на Кастаниен Аллее, 12 (сейчас Каштановая аллея, 16). На башне его дома развевался флаг Вестфалии с белым конем на красном поле, так как Хайтманн не терял контакты со своей малой родиной.
Вилла Хайтманна на Кастаниен Аллее, 12.
В просторной со вкусом обставленной вилле Хайтманн проживает лучшие годы своего семейного счастья. В его гостеприимном доме часто бывали многие уважаемые граждане города.
Одним из многочисленных друзей Хайтманна был известный в Кёнигсберге скульптор Иоганн Фридрих Ройш, по рождению тоже вестфалец из Зигена, создавший в Кёнигсберге скульптуру «Немецкий Михель», памятники герцогу Альбрехту, императору Вильгельму I и Бисмарку.
Сын Хайтманна Винфрид (названный так в честь Великого магистра Немецкого ордена Винфрида фон Книпроде) рассказывал в 1939 году о необычной встрече его отца с скульптором Ройшем:
«Однажды Ройш встречает Хайтманна на улице:
— Фриц, ты должен сейчас же пойти со мной!
— Это почему же?
— Мне нужны твои брюки.
— Зачем?
— Для моей бронзовой статуи Бисмарка.
Фриц, конечно же, идет с ним, становится на подиум, и в мгновение ока Ройш моделирует его брюки. Это была «драпировка», которая ему так не удавалась. С тех пор Железный канцлер, который стоит на площади Императора Вильгельма в Кёнигсберге, носит брюки моего отца».
Большие заслуги имел Фриц Хайтманн и в охране памятников Восточной Пруссии. В фундаментальном труде Адольфа Бёттихера**** «Памятники архитектуры и искусства провинции Восточная Пруссия» есть много графических листов авторства Хайтманна — церкви, интерьеры зданий, фронтоны, детали эркеров, потолки комнат, боковые стенки скамей собора и пр. Это характеризует архитектора как прирожденного рисовальщика.
В 1914 году началась Первая мировая война, и почти 61-летний Хайтманн отправился воевать командиром роты ополчения, приняв участие в битве при Танненберге. В ноябре 1914 года он был награжден Железным крестом II степени. Изможденный тяготами войны, он перенёс тяжёлый сердечный приступ, и был отправлен в лазарет в Кёнигсберг. Несмотря на все старания и усилия врачей, полностью Хайтманн так и не выздоровел. Он нуждался в постоянном уходе и поэтому был вынужден оставить службу. Вместе с тем прекратилась и его профессиональная деятельность, его архитектурное бюро было распущено.
Чтобы как-то выжить в это тяжёлое время, Хайтманн в 1918 году был вынужден продать свою виллу в Амалиенау и найти прибежище в спроектированным им же доме священника около часовни Святого Адальберта. Несмотря на самоотверженный уход за ним его жены и дочерей, Хайтманн умер 13 августа 1921 года и обрел последний покой на католическом кладбище общины Святого Адальберта по улице Дюрерштрассе (сейчас ул. Лесопарковая) в посёлке Ратсхоф (сейчас район к северо-западу от Вагоностроительного завода — бывшей фабрики вагонов «Штайнфурт». — admin).
Профессор Балдур Кёстер в своей книге «Кёнигсберг – архитектура немецкого времени» пишет о Хайтманне: «С концом Первой мировой войны произошёл не только политический переворот, но также переворот в общем понимании архитектуры. Только что закончившаяся эпоха была подвержена сильной критике на эмоциональном уровне. Если бы Хайтманн умер в 1914 году, специальная пресса разразилась бы похвалой по поводу его достижений в качестве архитектора. Когда же он умер в 1921 году, не нашлось ни одного человека, воздавшего ему по заслугам. Он был просто забыт». Кроме того, сожалеет Кёстер, «В профессиональной литературе о Хайтманне нет никаких публикаций современников. Нынче было бы самое время, чтобы кто-нибудь переосмыслил его жизненное дело».
К сожалению, его могила не сохранилась. Это был скромный памятник с датами рождения и смерти и эпитафией «Любовь никогда не кончается». Эти слова относятся ко всей его жизни, к его любви к семье, к его необыкновенной любви к своему делу, которая отчетливо видна в облике всех его многочисленных творений.
Могила Фридриха Хайтманна.
В настоящее время все сохранившиеся строения Фридриха Хайтманна по праву считаются украшением Калининграда и области и привлекают огромное внимание ценителей прекрасного.
Примечания:
* Альбертина — Кёнигсбергский университет (нем. Albertus-Universität Königsberg), основанный герцогом Альбрехтом Гогенцоллерном в 1544 году.
** Королева Луиза — Луиза Августа Вильгельмина Амалия Мекленбургская (1776 — 1810), супруга короля Пруссии Фридриха Вильгельма III.
*** Югендстиль — немецкое название стиля «модерн».
**** Адольф Бёттихер (Adolf Bötticher, 1842 — 1901) — архитектор, археолог, провинциальный консерватор Восточной Пруссии, автор 8-томного труда «Памятники архитектуры и искусства провинции Восточная Пруссия» (1892-1898).
Источники:
Lorenz Gremoni Architekt Friedrich Heitmann (1853-1921) Königsberger Bürgerbrief, Duisburg
Königsberg Pr. und seine Vororte. Eine Bild-Dokumentation von Willi Freimann, Rendsburg, 1988
Baldur Köster Königsberg Architektur aus deutscher Zeit, Husum Druck, Husum, 2000
Bildarchiv Ostpreussen
Автор статьи — Маргарита Адриановская, краевед, переводчик с немецкого
Этим переводом, сделанным Евгением Стюартом, мы начинаем публиковать воспоминания жителей Восточной Пруссии о том, как, спасаясь от наступающих войск Красной Армии, они бежали запад. В Германии есть даже специальный термин Fluchtaus Ostpreußen (побег из Восточной Пруссии). Начиная с осени 1944-го, когда впервые за время войны боевые действия перенеслись на территорию Германии, и до мая 1945 года, Восточную Пруссию покинули (в результате организованной властями плановой эвакуации населения по морю и воздуху и хаотичного бегства жителей по земле), по разным оценкам, до 2 млн. человек. Часть из них впоследствии вернулась обратно, значительная же часть жителей в эвакуацию не отправлялась вовсе. Всё оставшееся немецкое население бывшей Восточной Пруссии впоследствии было принудительно депортировано с территории Калининградской области, Литовской ССР (бывший Мемельланд) и Польши в Германию, начиная с 1948 года.
Описывать причины, по которым эвакуация из Восточной Пруссии происходила так, как она происходила, о фактическом её запрете до 20 января 1945 года, о пропагандистской политике нацистского руководства Восточной Пруссии и Третьего Рейха в этот период, мы не будем. Об этом есть масса общедоступного материала. Здесь мы хотим лишь привести воспоминания простых немцев о том, что они пережили, пытаясь добраться до «материковой» Германии. Сразу скажем, что в публикуемых материалах не нужно искать ни политической подоплёки, ни попытки очернить, или, наоборот, обелить кого-либо. Это просто исторические свидетельства. И они такие, какие есть.
admin
Герда Янихен, урождённая Гесснер
Из Шприндта в Кёнигсберг и обратно
На дворе стоял конец октября 1944 года. Повсюду гулял холодный ветер. Вдали мы слышали непрерывно усиливающийся рокот. Русские подошли к Гумбиннену. В воздухе непрерывно кружили вражеские самолёты. Моя мама, сестра с двухгодовалым ребёнком, двое моих собственных детей, одного и двух лет, большую часть времени ютились в самодельной землянке в саду родительского дома в Шприндте (Sprindt — посёлок на северо-восточной окраине Инстербурга; сейчас — район пересечения улиц Черняховского и Горького в г. Черняховск. — admin) [№41 по Фриц-Чирзе-Штрассе]*.
По ночам Каралененское шоссе (Karalene, сейчас Зелёный Бор — посёлок в 12 км к западу от Черняховска. — admin) заполняли движущиеся в сторону Кёнигсберга военные машины. Бежать с маленькими детьми на руках не представлялось возможным. Солдаты рассказывали, как всё страшно было под Гумбинненом. Стрельба и артиллерийская канонада же становились всё ближе. Мы, наконец, не выдержали и наспех собрали немного одежды и белья, погрузили всё это в коляски и приготовились бежать. Нам повезло, так как солдаты посадили нас на грузовик. Машина двигалась очень медленно, ибо улицы почти полностью были заблокированы военным транспортом и конными повозками.
То, что мы наблюдали по дороге, было неописуемо. Перевёрнутые и разбитые телеги, раненные люди, обстрелянные с воздуха обозы, мёртвые, которых были вынуждены бросить их родственники, дети, плакавшие по своим родителям, и родители, плакавшие по своим детям, старики, тащившие свою поклажу, хотя сами едва могли идти самостоятельно. В нашем грузовике мы хоть как-то были защищены от этих тягот. Но насколько сильно может страдать человек, который видит столько мучений и при этом никак не может помочь? Такое могут оценить лишь те, кто лично испытал нечто подобное.
Вечером мы прибыли в Йесау [ныне поселок Южный, Багратионовского района]. Это был небольшой посёлок с аэродромом, где нам предоставили жильё. Там мы остались до конца января месяца, когда нас наконец достиг фронт. Как-то утром мы получили от бургомистра бумагу, в которой указывалось, что в 21:00 мы должны вылететь с аэродрома, имея при себе не более 20 фунтов ручной клади. После этого мы в очередной раз упаковали свои самые ценные вещи.
Я вернулась в посёлок, чтобы купить свежего молока и немного продуктов, но все магазины оказались закрыты. Всё было заперто и никого нигде не было видно, ни торговцев, ни бургомистра. Офицеры с аэродрома, которые тут раньше жили, также под покровом ночи исчезли со всеми своими семьями. С нами осталось только несколько беженцев.
Несмотря на метель мы собрали наш скудный скарб, подхватили на руки детей и отправились на аэродром, с которого мы должны были вылететь в 9 часов вечера. Совсем невдалеке слышались раскаты сталинских органов [реактивная система залпового огня] и советской артиллерии. Когда же, наконец, мы добрались до аэродрома, то там также всё оказалось заперто. Лишь несколько человек из наземного персонала всё ещё были на месте, но они поспешно отослали нас назад, так как у них был приказ взорвать аэродром. В отчаянии мы вернулись обратно. Метель продолжалась, дети не могли идти и нам пришлось нести их на себе. Тёмные и занесённые снегом дороги невообразимо затрудняли наше продвижение.
Измученные и окончательно продрогшие мы добрались, наконец, до нашего дома. Там стояло одиннадцать немецких танков. Солдаты повсюду искали себе на ночь жильё, включая и наш дом. Однако поспать не вышло. Вскоре им было приказано двигаться дальше, так как русские уже находились от нас всего в двух километрах. Танкисты решили взять нас собой. Мою сестру и маму разместили в танке. Молодая девушка из Мазурского края взяла мою двухлетнюю дочь и села с ней в другой танк.
Мою детскую коляску закрепили на «Веспе» [«Оса» — лёгкая самоходно-артиллерийская установка], с которой было снято орудие и теперь она представляла собой транспортёр с прицепом. Меня вместе с коляской обернули в одеяла и брезент, а багаж распределили вдоль борта.
До Кёнигсберга мы добрались затемно. Летящий с танковых гусениц снег настолько засыпал меня и коляску, что мне пришлось буквально выкапывать себя из под него. Я была очень рада, что с нами была коляска и моему самому младшему ребёнку было где спать. Четыре ночи мы находились в пути, а днём искали себе пристанище в брошенных домах.
Как-то утром мы проморгали тот танк, в котором ехала молодая девушка вместе с моей дочерью. Я была вне себя от страха и беспокойства. Эмми, как звали ту девушку, хорошо заботилась о моей маленькой дочке, но что теперь делать?! Мысль о том, что я осталась без ребёнка, практически лишила меня рассудка. Все танки из нашей группы ехали на большом расстоянии друг от друга, и поэтому никто не знал куда делся пропавший. Накануне нам пришлось бросить один из неисправных автомобилей. На рассвете двое солдат вернулись, чтобы попытаться его починить. Нежданно-негаданно они вернулись с известием, что русские уже захватили посёлок.
После этого два солдата отправились на поиски пропавшего танка с моим ребёнком. Я едва не выплакала все глаза, покуда тянулись часы ожидания. Примерно через четыре часа пропавший танк подъехал к месту общего сбора. Оказалось, что у него просто кончилось топливо, и прошло немало времени, прежде чем пришла помощь. Я никогда не забуду эти часы страха. С того самого дня я не расставалась со своими детьми. Вынув из коляски одежду, я уложила в неё обоих детей.
Каждый населённый пункт, который мы оставляли вечером, к утру уже находился в руках русских. Так мы постепенно добрались до Кёнигсберга, портового бассейна, пожарной станции «Юг». Расположившись в бараке на Кайбанхофе [ныне ул. Крановая] мы занялись приготовлением пищи для наших танкистов.
Кёнигсберг, между тем, был теперь блокирован советскими войсками. На свои продуктовые карточки мы практически ничего не могли купить. С другой стороны продовольственные склады на Кайбанхофе ломились от продовольствия, но продолжали оставаться закрытыми. Без лишних слов наши танкисты вскарабкались внутрь через вентиляционную решётку и на свой страх и риск раздавали продукты гражданскому населению.
Каждый вечер, примерно в 19 часов, прилетал советский самолёт (солдаты называли его Швейной машинкой [У-2]) и то там, то тут, сбрасывал бомбу. Привыкнув к его пунктуальности, мы успокоились. Лишь однажды бомба упала от нас в непосредственной близости, и то нам же на пользу, так как она угодила в продовольственный склад, тем самым избавив наших солдат от необходимости лазать в него через вентиляцию. Теперь банки со сгущённым молоком и прочими консервами, которые мы долгое время не видели, разлетелись по окрестностям.
В соответствии с циркуляром NSV [национал-социалистическая благотворительность] все женщины и дети должны были доставляться на судах из Кёнигсберга в Пиллау, а оттуда на запад. С этой целью были пригнаны большие баржи. Женщин и детей оборачивали в одеяла и оставляли ждать на борту этих барж наступления темноты, прежде чем те отправились в сторону Пиллау. Во время сильного снегопада такое ожидание под открытым небом превращалось для людей в настоящую пытку. Наши танкисты получали из Пиллау новости и инструкции, а потому хорошо знали о том, какой там творится хаос. Поток беженцев был настолько велик, что людям приходилось подолгу ждать своей очереди. Среди них резко возросло количество смертей, а также больных и голодных.
Эти баржи должны были вывезти в том числе и нас. Мы отказались, хотя и знали, что местные женщины из NSV были довольно радикально настроены и не брезговали насилием. Однако наши танкисты знали что делать. Они посадили нас в машину связи, опечатали её и перевезли в район Нассер Гартен (Nasser Garten — Мокрый/Сырой сад, — сейчас это район ул. Нансена. — admin). Там они спрятали нас в пустой квартире, которая раньше использовалась военными в качестве оружейной, а на дверь повесили табличку «Оружейная — вход запрещён!». Мы понимали, что в Пиллау нам пришлось бы гораздо хуже, чем здесь. Тем более Пиллау ежедневно подвергался тяжёлым бомбардировкам.
Беженцы в ожидании погрузки. Гавань Пиллау. 26 января 1945 года. Источник: Википедия.
Потянулись дни ожидания. Каждый вечер мы слышали, как русские через громкоговорители кричали: «Женщины и дети, покиньте город, переходите к нам, Кёнигсберг лежит в руинах!». Потрясающие перспективы!
И вот настал тот самый день. Русская артиллерия безжалостно обрушила свой огонь на город, а советские солдаты проникли в район Нассер Гартена. Под непрерывным обстрелом мы вместе с коляской, но без багажа, ринулись в центр города. Когда стало совсем страшно, я накрыла собой своих детей. Вокруг летали осколки, мусор и битый кирпич. Стоял жуткий вой и грохот.
В центре города нас остановили сотрудницы NSV и отправили в необитаемое здание, где уже находились две женщины и мальчик, беженцы из Мазурской области. Вскоре я поняла, что в этом полуразрушенном доме мы никак не защищены от бомб и гранат. Поблизости была видна большая школа. Мы с Эмми захотели проверить, можно ли туда перебраться. Когда мы находились уже практически на пороге школы, взвыла сирена воздушной тревоги, на которую я не обратила никакого внимания, поскольку сирены завывали по любому поводу. Но тут внезапно в аду разверзся ад. Посыпались бесчисленные бомбы. Я встала как вкопанная, не в силах соображать. Взрывной волной меня отбросило к двери, не причинив, однако, большого вреда. Солдаты втащили меня внутрь. Всё произошло настолько быстро, что я едва это осознала. Всё, о чём я могла думать, были мои дети, и я хотела вернуться к ним. Однако мужские руки держали меня крепко. Солдаты кричали и ругались. Человеческие голоса терялись на фоне вселенского шума и рёва. Мужчины облокотились на тяжёлую железную дверь, чтобы та оставалась открытой. Бомбардировка города длилась целый час.
Мне этот час показался вечностью. Беспокойство и страх за детей ослабили мои нервы и они, наконец, сдали. Медик сделал мне укол и я впала в забытьё. Когда же я пришла в себя, кошмар уже закончился. В школу угодило аж три бомбы. Я выбежала наружу, но не помнила откуда пришла. Никаких примет уже не было, повсюду только груды обломков. Некоторые солдаты, видевшие, как я пришла в школу, отправились вместе со мной и помогли мне найти нужный дом. Дверная рама всё ещё была на месте, но сразу за ней виднелись только кучи кирпичей. Половина дома полностью рухнула, а с обратной стороны отсутствовала передняя стена. И тут я увидела свою детскую коляску. На её руле покоилась тяжёлая балка с частью потолка. Я стала громко выкрикивать имена и в отчаянии искать вход в подвал, который был совершенно засыпан обломками.
Затем я нашла узкое подвальное окошко, в которое были вмонтированы два железных прута. За грязным стеклом кто-то махал рукой. Это была моя мама. Она была жива и подвела к окну одного из детей. От захлестнувших меня чувств я зарыдала. Но как мне вытащить их из-под обломков? И снова мне помогли солдаты, выбившие железные прутья.
При этом я распереживалась ещё больше, поскольку боялась, что кладка не выдержит и рухнет. Но всё прошло хорошо. Сначала мама передала мне детей, а потом с большим трудом протиснулась через окошко сама. За ней последовала сестра. Другие две женщины и мальчик оказались похоронены под обломками на другой стороне дома. Мама сказала, что намочила полотенце кофе из бутылки и приложила его к лицам детей, а иначе они задохнулись бы в невообразимой пыли.
После этого мы перебрались по руинам в школьный подвал. Один из солдат сумел вытащить мою коляску и часть нашего багажа. В подвале был оборудован лазарет, в котором уже находилось множество раненых солдат и гражданских, к которым добавлялись всё новые пострадавшие от последнего налёта. За ранеными ухаживал только один фельдшер. Казалось всё шло наперекосяк. Ответственного врача вызвали в главный лазарет и он так и не вернулся. Было понятно, что нужна срочная помощь. Моё сердце было преисполнено благодарности за то, что мои родные снова были рядом, и поэтому я стремилась облегчить чужие страдания. Санитар позаботился о том, чтобы мои мама и дети нашли себе безопасное место в подвале, а я смогла ему помочь.
Делались срочные перевязки, удалялись осколки и шрапнель, а ещё больше только предстояло сделать. В какой-то момент в подвал вошёл солдат с широко открытыми глазами. Его лицо было испачкано кровью и грязью, а униформа вся в кровавых дырах. Он не ответил на наши вопросы. Мы уложили его на кушетку и сняли одежду. Его рубашка была полностью пропитана кровью. То, что этот человек всё ещё был жив, казалось чудом. Его тело напоминало сито. Когда я попыталась промокнуть его губы, то заметила, что его рот также представлял собой одну сплошную рану. С трудом он пробормотал — «пить». Санитар протянул мне стакан воды и шёпотом сказал: «Всякая помощь для него уже опоздала. Пусть пьёт спокойно». Я положила ему под голову руку и поила его маленькими порциями, которые он жадно заглатывал. Он посмотрел на меня остекленевшими глазами и попытался улыбнуться. Внезапно его тело дёрнулось. Я ещё не поняла, что это означало смерть. Я продолжала держать его голову в своей руке, пока не вернулся санитар и не сказал: «Он отмучился. С таким ранением в живот он вряд ли бы выкарабкался». Только теперь я поняла, что произошло. Это глубоко потрясло меня, но и придало сил без устали продолжать свою работу. Никогда более я не видела столько страданий и не слышала столько криков, как в том самом подвале.
Время от времени, когда на улице немного стихала стрельба, я выглядывала из двери, чтобы хоть немного подышать свежим воздухом. Ночное небо мерцало жутким пурпурным светом. Куда ни глянь, всюду стояло сплошное зарево от пожаров. В воздухе клубились чёрные густые облака. Это было кошмарное зрелище. Впереди маячили полные страха и неопределённости дни.
Затем пришли русские. Сначала это были два офицера. Они приказали сложить снаружи всё оружие и боеприпасы. В четыре часа утра забрали всех немецких солдат и других мужчин. В подвале находилось и несколько пожилых супружеских пар, которых силой разлучили.
Наши же страдания начались на рассвете. Нам, женщинам, пришлось многое вытерпеть. Раз за разом приходили русские и на ломаном немецком языке спрашивали, есть ли у кого из нас часы. Мы раздали все имевшиеся при нас драгоценности, после чего нас выгнали из подвала. Из последних сил нам приходилось нести наших детей по бесчисленным грудам обломков, а я при этом ещё и тащила за собой коляску. Там, где было слишком тяжело перебираться, мы сначала переносили детей, а затем возвращались за коляской.
Только теперь нашему взору предстал весь масштаб разрушений. Вскоре наши ботинки напоминали своим видом сосновые шишки. После бесконечных карабканий по завалам мы, наконец, добрались до дороги. Над уцелевшими домами дымились крыши. Улицу заволок густой дым и наши глаза слезились. Какие-то изверги затаскивали нас в дома и насиловали. Не помогали ни мольбы, ни крики. Мои последние вещи были украдены из коляски. Даже подушки и одеяло пропали. Не осталось ничего, чтобы согреть моих детей, и поэтому я укрыла их своим пальто.
Когда мы подошли к городской окраине, то все немцы там были согнаны в одну сторону. Вскоре мы представляли собой одну большую армию, разграбленную и осквернённую. В четыре шеренги, под конным конвоем, нас повели из Кёнигсберга. На протяжении всего дня нам совершенно нечего было есть. Дети настолько ослабли, что даже не могли плакать. Сидя в коляске и склонив свои головы, они пребывали в забытьи. Промокшие пелёнки и трусики без всякой стирки сушились прямо на руле. Из колонны никого не выпускали. Если кто-то пытался это сделать, то тут же возникал всадник с кнутом и загонял его обратно. Чтобы чем-то утолять жажду, я подобрала на обочине пустую консервную банку. В углублениях, оставленных конскими копытами, скапливалась талая вода. Проходя мимо, я собирала эту воду банкой и давала её детям. Замечу, что ни банка, ни тем более вода, не были хоть сколько-нибудь чистыми. Но нас оберегал добрый ангел-хранитель и никто не заболел от этого грязного бульона.
Мимо нас проследовала группа военнопленных. Многие шли босиком, а у кого-то ноги были просто обмотаны в тряпки, так как у них забрали обувь. Они выглядели столь же жалко, сколь и мы. Один из них бросил нам в коляску чёрствый кусок хлеба. Ещё неделю назад я бы побрезговала им, но теперь была искренне благодарна за такой подарок. Я аккуратно разжевала его и положила детям в рот. Другой солдатик кинул мне репу. Благодаря этому на ближайшие несколько часов у моих детей было хоть что-то съестное. По прибытии в Памлеттен нас на ночь согнали в большой сарай, в котором не было никакого освещения. Поскольку ничего не было видно, мы цеплялись друг за друга подобно репейнику, лишь бы не потеряться в толпе. Тьма стояла кромешная. Вскоре пронёсся слух, что нас хотят взорвать прямо вместе с сараем. Но покуда мы видели вспышки русских фонариков и слышали их крики, нам казалось, что пока бояться нечего. К тому же мы впали в глубокое безразличие, и нам теперь было уже всё равно. Через редкие окна можно было наблюдать как бомбят Пиллау. Я держала своих детей на коленях возле коляски, чтобы они в темноте хоть как-то чувствовали моё присутствие.
Та ночь была жутко долгой. Время от времени слышались крики женщин, к которым приставали русские солдаты. Как бы это ни было гнусно, но остальным это придавало уверенности, что пока они тут, нас не взорвут.
На рассвете нас выгнали наружу. Как и накануне нас снова построили в четыре шеренги, но на этот раз погнали обратно в Кёнигсберг. Зачем нас гоняли туда-сюда, объяснить никто не мог. На окраине города нас отвели на огороженный колючей проволокой луг. Там мы нашли мою бабушку, которая была совершенно истощена и близка к смерти, а также двух маминых сестёр. То было весьма грустное воссоединение.
Вскоре пришли русские и согнали матерей и детей, а также стариков, в один угол. Одиноких женщин оттеснили в другой угол, а мужчин в третий. Внезапно один из русских распахнул ворота и прокричал: “Женщины с детьми и старики по домам!”. Это была ужасная ситуация, так как у моих тёток детей не было. Мама душераздирающе плакала, не желая расставаться с ними. Эмми, которая всё это время не расставалась с нами, держала на руках одного из моих детей и могла бы сбежать из этого лагеря, но отдала ребёнка моей тётке, чтобы та смогла уйти. Это было очень благородно с её стороны, но от этого мне стало нестерпимо больно. Мы пережили вместе столько трагических дней и для моей маленькой дочери она была словно вторая мама. Старшая тётя и бабушка уже покинули огороженную территорию, после чего мы с мамой и вторым ребёнком последовали за ними. Бабушка уже практически не могла ходить. Мы посадили её в коляску, а детей поочерёдно несли на руках. В качестве спинки мы приспособили две доски, вставленные в коляску вертикально, а ноги бабушки при этом просто болтались спереди.
Отыскав дорогу в Инстербург, мы наткнулись на укрытие зенитной установки. Там оказалось множество боеприпасов и убитых немецких солдат. Под одним из мертвецов обнаружилось шерстяное одеяло. Пересилив себя, я вытащила его из-под трупа, отряхнула и взяла с собой.
Прошло немало времени, прежде чем мы, наконец, немного помылись и ополоснули детские подгузники и трусики в какой-то канаве. О нормальной стирке не могло быть и речи. По дороге нашлась ещё одна рабочая коляска, в которую пересадили бабушку, а дети снова вернулись в свою. Вскоре к нам присоединились две женщины, фрау Брюдерляйн и фрау Шписс. Когда наступил вечер, мы все ещё не нашли себе укрытия на ночь, потому как некоторые из домов, мимо которых мы проходили, были заняты русскими. Таким образом, нам пришлось ночевать прямо под открытым небом на укрытом от дороги склоне. Хотя днём мы хоть немного согревались под солнцем, ночью стояла невыносимая стужа. Чтобы хоть немного согреться мы тесно прижимались друг к другу. Однако уснуть было невозможно. Постоянно приходили русские солдаты, освещали нас фонариками и интересовались, нет ли среди нас немецких мужчин. Другие приходили с дурными намерениями, хватая за руки нас и наших детей. Мы кричали от страха, а они ругались и некоторые насиловали нас прямо на месте.
Один из встретившихся в ту ночь русских говорил по-немецки и дал доброжелательный совет, что если мы захотим отдохнуть в дороге, то лучше это сделать рядом с расположением его роты, которую можно найти по приметным деревянным воротам около Тапиау. Всё ещё шла война, и многие солдаты плохо относились к нам. Холод пробирал до самых костей. Этот человек принёс нам молочный бидон с горячим чаем, немного хлеба и бекона. Чай помог нам согреться. Я держала одного из своих детей на коленях под пальто. При этом мои руки буквально посинели от холода и почти окоченели. Увидев это, русский отдал мне свои перчатки. Впрочем, на следующий день другой русский отнял их у меня.
Едва рассвело, мы продолжили наш путь. По дороге мы подбирали всё, что могло нам пригодиться. Обрывки одежды и даже отдельные лоскуты ткани мы складывали к бабушке в коляску. Благодаря этому бабушка могла сесть повыше и чувствовать себя комфортнее. Также мы подобрали несколько предметов посуды, которые могли нам понадобиться.
Подойдя к Тапиау, мы нашли там упоминавшиеся деревянные ворота. Находившиеся там русские смотрели на нас с подозрением. И это не удивительно, ибо мы были грязными, оборванными и сонными. Увидев большое количество солдат, я растеряла всю смелость идти дальше. Однако моя тётка Иоганна подбодрила меня и пошла вместе со мной. Со смешанными чувствами я поинтересовалась, можем ли мы остаться здесь на ночь, так как следуем домой в Инстербург. В мгновение ока нас окружили солдаты, которые что-то нам говорили наперебой. Общение было невозможно. Я показала на детей и бабушку, а затем склонила голову на свои сложенные руки, демонстрируя знак “сна”. В ответ раздался дружный возглас понимания.
Один из солдат взял меня за руку и потянул за собой. С колотящимся сердцем я, в свою очередь, схватила за руку тётю. Солдат привёл нас к зданию, в котором был кто-то, кто говорил по-немецки. Должно быть это был их начальник. Помещение было обставлено как кабинет. Я повторила ему свою просьбу, а он в ответ поинтересовался – откуда и куда мы следуем. Всё это время у двери стоял солдат с винтовкой. Затем говоривший по-немецки военный ушёл и вернулся спустя продолжительное время. Проводив нас к помещению, в котором жило два пожилых солдата, он сказал, что ночевать мы здесь будем одни. Один из солдат принёс соломы. Мы были тронуты столь неожиданной вежливостью. С лёгким сердцем и радостью я позвала ожидавшую на улице родню. Выделенная нам комната являлась кухней с изразцовой печью. Вскоре нам принесли ещё соломы и дров. Оба усатых русских солдата оказались весьма добродушными людьми. При помощи жестов они пригласили нас в свою тёплую комнату. Это было плохо обставленное помещение. Во всех четырёх углах стояли кровати, застеленные только матрасами. В середине стоял самодельный стол, а по обеим его сторонам находились скамьи из свежеструганных досок. В печи тлело полено, и в целом маленькая комната показалась уютной и тёплой. Немного отдохнув и согревшись, мы разожгли на кухне огонь и приготовили кровати на ночь. Дети быстро сдружились с русскими. Солдаты посадили их себе на колени и кормили. Один из них объяснил нам, что у него в России осталось шестеро собственных детей и по его небритой щеке в этот момент катились слёзы.
Мы воспользовались представившейся нам возможностью искупать детей и тщательно вымыться самим. С этой целью мы наполнили все горшки и вёдра, которые нам предоставили русские, и поставили их на плиту. Также солдаты принесли нам большой бак и поделились куском мыла. Чтобы никто не застал нас во время мытья врасплох, мы подсунули под ручку двери палку. То было совершенно неописуемое чувство – наконец-то избавиться от всей грязи, что накопилась за столько недель. И к тому же нас ждала тихая ночь, когда мы могли спать без всякого страха. Вместе с детьми нас было одиннадцать человек, а кухня была настолько крохотной, что мы едва могли там улечься. Коляску русские поставили у себя в комнате. На ужин они принесли нам белый хлеб с маслом, сладкий чай, сухофрукты и пшённую кашу, и мы почувствовали себя в сказочной стране молока и мёда. Нужно ли теперь говорить о том, что спали мы как в раю?
На следующее утро, когда я забирала свою коляску из комнаты русских, там оказалось два молодых солдата, которые чистили свои винтовки. Вчерашних пожилых русских там уже не было. В коляске лежал какой-то большой свёрток. Поскольку я посчитала, что он оказался там по ошибке, то вынула его и положила на стол. Однако один из солдат положил мне его обратно в коляску и, как мне показалось, немного мрачно ухмыльнулся. Мне это показалось странным. В голову пришли мысли, а не взрывчатка ли это? Может он хочет нам навредить? С дрожащими коленями я толкнула коляску к выходу. Никто из нас не считал, что в пакете лежит что-то хорошее. Солдат продолжал наблюдать за нами с ухмылкой, а затем подошёл к коляске и спросил: “Почему ты боишься?”. Надорвав угол пакета, он показал его нам: “Это еда для твоих детей! Никакая не бомба! Мы не фашисты! Только фашисты убивают детей!” Мне стало стыдно из-за своих подозрений. Как он мог прочитать мои мысли? Две буханки хлеба, немецкий маргарин и искусственный мёд, бекон, манная крупа, яичный порошок, а также нож и ложка – таково было содержимое пакета, который для нас приготовили дружелюбные старые русские. К сожалению, мы не смогли отблагодарить их в ответ.
И вот мы снова оказались на просёлочной дороге. Нашему взору предстала ужасающая картина. По обеим сторонам дороги лежали измученные и голодные женщины и старики. Большинство из них уже были мертвы. Живые сидели на корточках рядом с умершими, и как казалось сами ожидали собственной смерти. Никто о них не заботился. Мы сами не могли им помочь, поскольку наш жребий был немногим лучше. Нет слов, чтобы описать те чувства, что разрывали меня изнутри, когда я посмотрела в умоляющие глаза седовласой матери, обессиленно ожидающей смерти на обочине дороги. В пути нам повстречались сотни стариков, испустивших свой последний вздох в придорожных канавах.
Идти по главной дороге в Инстербург нам запретили. Всё ещё шла война и по этой дороге непрерывно ездили русские машины. На каждом её перекрёстке стояли постовые, которые прогоняли нас с дороги, когда мы были вынуждены пересекать её справа налево, а затем наоборот. Таким вот зигзагом мы шли в Инстербург. Часто мы проводили в пути целый день, но приближались к нашей цели лишь на несколько километров. К нам постоянно приставали солдаты. Повсюду царил страх и ужас.
Возле Велау нас загнали в лес. Некий русский еврей, выдававший себя за командира, орал на нас и грозил пристрелить, после чего нас заперли в пустом сарае. Вечером пришли косоглазые солдаты и изнасиловали нас. Мы приготовились к худшему. Когда эта орда ушла, то оставила дверь открытой. Однако у нас недоставало смелости выйти на улицу в темноте. Мы все зажались в углу, а я крепко обняла детей. Постоянный страх лишал нас рассудка. Каждый шорох снаружи заставлял нас вздрагивать. Без детей и бабушки мы может и осмелились бы бежать, но в нашем положении это было невозможно. Поэтому мы остались вместе и ждали что нас вот-вот убьют. Проходил час за часом. Всё оставалось спокойным, и лишь время от времени один из детей начинал плакать. Только когда рассвело, стало понятно, что мы там находимся одни. Русских нигде не было видно. Мы собрали свои вещи и как можно скорее покинули это кошмарное место.
Завоевание Восточной Пруссии началось задолго до того, как рыцари под водительством чешского короля Оттокара II Пшемысла и верховного магистра Тевтонского ордена Поппо фон Остерна, продвинувшись вдоль побережья залива Фришес-хаф, основали в нижнем течении реки Прегель укрепление, давшее начало Кёнигсбергу. И даже задолго до того, как в 1239 году тевтонами было сожжено прусское укрепление Хонеда, стоящее на высоком холме, возвышающемся над этим самым заливом, где на его месте впоследствии возник замок Бальга. Ещё один чех, почти за два с половиной века до этого, уже пытался завоевать души пруссов, неся им слово божие и крест. Но, в отличие от его земляка-короля, эта миссия окончилась полным провалом. Этот первый чех происходил из княжеского рода Славниковичей и был наречён при рождении Войтехом (наиболее вероятной датой его рождения считается 955 год). Со временем, приняв монашеский сан и получив имя Адальберт (кстати, миропомазал Войтеха епископ Магдебургский Адальберт, он же и нарёк своего духовного сына в честь своего небесного покровителя), в 982 году он стал епископом Праги. Это служение оказалось для Войтеха-Адальбрета полным интриг и гонений со стороны конкурирующего за главенствующую роль над чешскими землями княжеского рода Пшемысловичей (из него-то, по иронии судьбы, и происходил Оттокар II) и не было успешным. Оставив епископскую кафедру, Адальберт в конце концов покинул и Прагу. Спустя годы, в 996 году он оказался в Гнезно — столице первого польского государства, при дворе короля Болеслава Храброго. А весной следующего, 997 года, Адальберт на корабле с дружиной, приданной ему королём, отправился к северным соседям поляков — воинственным пруссам, надеясь обратить их в христианство и, тем самым, отвратить от постоянных набегов на польские земли. Спустившись по Висле до Гданьска, Адальберт отослал корабль и охрану обратно, а сам с несколькими спутниками, среди которых был его сводный брат Гауденций, направился на восток.
Смерть Адальберта от рук пруссов. Фрагмент входных дверей Гнезненского собора. Бронза, 1160-1180 г.г.
Как уже говорилось, миссия Адальберта была неудачной. Он и его спутники были схвачены пруссами, в это время враждовавшими с поляками, и через несколько дней убиты. По легенде, 23 апреля 997 года Адальберт принял мученическую смерть от прусского жреца Сикко (или Зикко) и его помощников: его пронзили копьём (по другим источникам, нанесли семь ран), а затем отрубили голову и надели её на шест. Тело же бросили в воду. Якобы уже сразу после кончины с телом Адальберта стали происходить чудеса: один источник сообщает, что расчленённое тело Адальберта срослось вновь, другой — что верёвки, опутывавшие мученика, разорвались и руки его сами собой сложились на груди в крест.
Болеслав Храбрый, узнав о гибели Адальберта, приказал, как говорят, заплатить пруссам за его останки золотом, равным им по весу. Останки привезли в Гнезно и захоронили на горе Леха в базилике Пресвятой девы Марии. Уже через два года, в 999 году, Адальберт был причислен к лику святых. Позднее мощи Адальберта не раз перезахоранивали, пока, наконец, они не упокоились в кафедральном соборе в честь Святых Вита, Вацлава и Войтеха в Пражском Граде. Святой Адальберт считается покровителем Польши и Чехии. День его поминовения приходится на 23 апреля.
Тенкиттен и место предполагаемой гибели Святого Адальберта. Фрагмент топографической карты. 1920-1930-е г.г.
О том, где же Адальберт был схвачен, а потом убит, историки спорят, весьма безуспешно, добрых полтора века. В качестве места его гибели называются локации, отстоящие друг от друга на десятки километров: прусское городище Трусо на берегу озера Дружно в нескольких километрах юго-восточнее нынешнего Эльблонга, селение Швенты Гай к юго-западу от этого же озера, окрестности озера Дзежгонь, окрестности нынешнего Зеленоградска, и даже пределы нынешнего Калининграда. Наиболее, так сказать, канонической, считается версия, что погиб Адальберт неподалёку от селения Тенкиттен (Tenkitten, сейчас не существует) между Пиллау (Балтийск) и Фишхаузеном (Приморск).
Кирха в Тенкиттене. XVII в.
Согласно некоторым источникам первая часовня на месте гибели Адальберта в Тенкиттене появилась уже в начале XI века во времена правления Кнута Великого, короля Дании, Норвегии и Англии, побывавшего в этих краях, и считалась самой древней церковью Замланда. Другие источники относят её появление ко времени замландского епископа Иоганна I фон Кларе (1320 — 1344). И уже абсолютно точно церковь в Тенкиттене существовала в начале XVI века, поскольку в архиве Тевтонского ордена имеется распоряжение от 1422 года о том, что штат священников кирхи Святого Адальберта должен был состоять из 4 человек, которым также придавались два певчих и звонарь. Со временем кирха стала популярным местом паломничества, но после Реформации постепенно стала ветшать, пока, наконец, после осенних штормов 1669 года совсем не развалилась от старости.
Дубовый крест
В начале XIX века о кирхе Святого Адальберта напоминали лишь еле различимые руины одной из её стен, заросшие можжевельником. В 1806 году два уроженца Кёнигсберга — католический священник Фридрих Людвиг Захариас Вернер, а по совместительству поэт и драматург, и Эрнст Теодор Амадей Гофман, юрист и, по совместительству, музыкант и писатель, вдохновлённые деяниями Святого Адальберта, создали музыкальную трагедию «Крест над Балтийским морем» (Das Kreuz an der Ostsee). А в 1822 году на частные пожертвования на месте бывшей кирхи был установлен настоящий дубовый крест высотой 25 футов (9,5 м), окруженный деревянной оградой, и с металлической табличкой-посвящением мученику. Этот крест вскоре также пострадал от штормовых ветров, и в 1834 году на пожертвования графини Эльжбеты Велёпольской был установлен металлический крест высотой около 9 м. В 1837 году крест был украшен дубовыми листьями. На кресте имелась надпись:
Bischof St. Adalbert starb hier den Märtyrertod 997 für das Licht des Christentums. Wielopolska 1831
(Епископ Святой Адальберт
принял здесь мученическую смерть в 997 году,
неся свет христианства.
Велёпольская 1831)
К 900-летию смерти Адальберта, в 1897 году, вокруг креста была установлена металлическая ограда, а сам крест отреставрирован. На кресте появилась ещё одна надпись:
Erneuert am 28 April 1897 durch die Evangelische Provinzialkirche Ostpreußen
(Обновлён 28 апреля 1897 года
с помощью Евангелической церкви провинции
Восточная Пруссия)
Этот крест простоял до отступления немецких войск из Кёнигсберга в Пиллау в апреле 1945 года, и, вероятно, был разрушен во время боевых действий (есть версия, что его уничтожили сами немцы, чтобы он не служил ориентиром для советской артиллерии).
Крест возле Тенкиттена был установлен на холме, высотой примерно 22-25 м, лишенном растительности. После реставрации креста в 1897 году вокруг него высадили деревья. Почтовая открытка. Начало 1900-х г.г.
Крест Святого Адальберта возле Тенкиттена — Фишхаузена. Почтовая открытка. Начало 1900-х — 1910-е г.г.
Со временем деревья выросли настолько, что уже окружили крест сплошными зарослями. Поэтому версия о том, что немцы взорвали его, дабы лишить ориентира советскую артиллерию, кажется нам малоубедительной, поскольку за деревьями его и так не было видно. Почтовая открытка. 1930-е г.г.
В октябре 1991 года на том месте, где стоял крест в честь Святого Адальберта, по инициативе городских властей города Балтийска установили сначала временный деревянный крест, который в 1997 году, в 1000-летнюю годовщину смерти святого, заменили на металлический.
Крест Святого Адальберта. Декабрь 2018 г.
Крест Святого Адальберта. Декабрь 2018 г.
На кресте имеется таблица-посвящение. Декабрь 2018 г.
Крест Святого Адальберта не уникальное свидетельство фиаско христианских миссионеров на прусских землях. Судьбу бывшего епископа Праги десяток лет спустя повторил ещё один посланец папского престола — Бруно из Кверфурта, современник и биограф Адальберта Пражского. Он погиб 9 марта 1009 года, пытаясь окрестить племя ятвягов «на границе Пруссии, Руси и Литвы». На предполагаемом месте гибели Бруно Кверфуртского, в городе Лётцен (Гижицко), также был установлен крест, практически не отличающийся от креста Адальберта.
Ну и несколько слов можно сказать о ещё одной малоудачной миссии в языческие земли, правда, уже не прусские, а славянские, упоминавшегося выше Адальберта Магдебургского. Именно он стал первым христианским епископом, посетившим в начале второй половины Х века по приглашению княгини Ольги русские земли. Причём, ехал он в Киев уже будучи рукоположен в сан епископа «всея Руси». Совсем уж неудачной миссию этого Адальберта назвать нельзя хотя бы потому, что в отличие от Адальберта Пражского и Бруно Кверфуртского, магдебургский епископ вернулся домой живым. Но вот убедить принять христианство правившего тогда Русью сына Ольги князя Святослава ему не удалось.
И, кстати, именно на обратном пути, в чешском Либице, как уверяет «Католическая энциклопедия», Адальберт и совершил в 962 году таинство миропомазания над юным Войтехом Славниковичем.
Выше уже говорилось о том, что Войтех-Адальберт является патроном Польши. Немудрено, что в этой стране в различных городах и деревнях, начиная от Эльблонга и до Кракова, и от Варшавы до Познани, великое множество костёлов посвящены ему. Говорить о том, что вообще в Восточной Пруссии имя Адальберта, помимо кирх и капелл, носило множество улиц и даже отелей, смысла нет. Но не все знают, что и на территории Калининградской области крест в бывшем Тенкиттене — это не единственное сооружение, связанное с этим святым.
Начнём с того, что символ Калининградской области — Кафедральный собор на острове Канта — построен в честь Богоматери и (внимание) Святого Адальберта. В настоящее время собор является светским учреждением. Но католики Калининграда проводят свои службы в освящённом в 2005 году костёле Святого Адальберта на ул. Александра Невского.
Ещё одним напоминанием о святом является бывшая кирха, построенная в его честь (сначала как капелла, автором проекта которой стал известный кёнигсбергский архитектор Фридрих Хайтманн, в 1904 году, а позднее, в 1932 году, с пристроенным нефом, ставшая полноценным храмом) католической общиной Кёнигсберга в Амалиенау, на углу Лавскер-аллее и Кастаниен-аллее (сейчас угол проспекта Победы и Каштановой аллеи). Частично сохранившееся здание много лет занимал научно-исследовательский институт земного магнетизма РАН. В настоящее время (конец 2023 года) здание кирхи передано РПЦ и в ней ведутся реставрационные работы.
А в отлично сохранившейся лютеранской кирхе имени Святого Адальберта в Кранце (Зеленоградск), построенной в 1897 году, сейчас находится православный Спасо-Преображенский храм.
Пляжное кафе Тенкиттен, надо полагать, находилось у холма, на котором стоял крест Адальберта, возможно даже в том месте, где и сейчас находится подобное заведение. 1910-1930-е г.г.
Статуя Святого Адальберта из кирхи Фишхаузена и крест в Тенкиттене. Почтовая открытка. 1912 год (по почтовому штемпелю). Примечательно, что издателем открытки указан приход в Тенкиттене.
Источники:
Schlicht O. Das westliche Samland: Ein Heimatbuch des Kreises Fischhausen, Pillau vom Jahre 1725 bis zur Gegenwart. Bd. 1., — Verlag von Kolbe & Schlicht, Dresden, 1922.
Voigt J. Geschichte Preussens, von den ältesten Zeiten bis zum Untergange der Herrschaft des deutschen Ordens. Bd. 1., — Königsberg, 1827.
Если выбирать лишь одно блюдо, которое олицетворяет собой восточнопрусскую кухню, без всяких сомнений это будут клопсы! Если и есть сейчас в меню немецких ресторанов специалитеты из Восточной Пруссии, то в разделе «вторые блюда» это непременно будут они — кёнигсбергские клопсы! Не за горами Новый год. Так почему бы не украсить праздничный стол кёнигсбергскими клопсами?
Когда-то буквально у каждой хозяйки в Восточной Пруссии был свой рецепт приготовления этого блюда. Основной их ингредиент — фарш из свинины и говядины, оставался неизменным. А вот по поводу того, использовать сметану или сливки, лимон или уксус, добавлять каперсы или анчоусы или не добавлять — шли бесконечные споры.
Мы предлагаем ниже рецепт с набором продуктов, который можно приобрести в любом супермаркете.
Итак, чтобы приготовить кёнигсбергские клопсы, нам понадобится 2 — 2,5 часа.
Фарш
свинина — 0,5 кг
говядина — 0,5 кг
луковица средняя — 2 шт.
чёрствый белый хлеб — 0,2 кг
яйцо — 2 шт
анчоусы — несколько шт.
зелень петрушки
перец чёрный
горчица 1 ст.л.
Хлеб замочить в холодной воде, через какое-то время хорошо его отжать. Прокрутить мясо через мясорубку, добавив хлеб, лук и анчоусы. Добавить яйца и порубленную петрушку. Поперчить, добавить ложку горчицы. Важный момент: анчоусов может не быть в продаже, поэтому вместо них вполне сгодится филе балтийской кильки, или же несколько кусочков филе сельди. С добавлением анчоусов важно не переборщить. Нужно, чтобы чувствовался лёгкий аромат рыбы, но при этом она не забивала вкус мяса. Солить фарш нужно с учётом того, что в него добавлена солёная рыба! Поговаривают, что и название «клопсы» произошло от слова klopfen — бить, стучать, колотить. Так что хорошенько отбейте фарш, от этого он станет нежнее.
Затем сформуйте сами клопсы. Размер их может варьироваться от куриного яйца до теннисного мяча (но это уже слишком крупно, на наш взгляд).
Далее нужно положить клопсы в кипящий мясной бульон (он должен лишь чуть прикрывать клопсы) и варить 10-15 минут (чем больше клопсы — тем дольше варить) на медленном огне. Затем вынуть их из бульона, который станет основой для соуса.
Соус
Мясной бульон — 2 стакана
Масло сливочное — 0,1 кг
Мука — 2 ст.л.
Сливки (15%) — 1 стакан
Каперсы
Растопить сливочное масло, обжарить в нём муку, добавить мясногй бульон. Варить минуты 3-4, добавить сливок, и ещё через 5 минут положить каперсы. Поскольку каперсы, как и анчоусы, имеют ярко выраженный вкус, добавлять их нужно без фанатизма. Лучше потом положить ещё несколько штук, чем сразу переборщить. Не забываем, что каперсы очень солёные, и отдадут свою соль не сразу. Поэтому солим соус уже в самом конце, минут через 10 после каперсов. Если кто-то любит соус с кислинкой — можно добавить по вкусу лимонный сок.
В готовый соус складываем клопсы и варим их ещё 10-15 минут. Клопсы готовы!
На гарнир можно подать отварной картофель или картофельное пюре.
В 1525 году последний Великий магистр Немецкого ордена Альбрехт Бранденбургский преобразовал Пруссию, бывшую религиозным католическим государством, в светское протестантское герцогство, став его первым правителем. Структура управления новым государством осталась при этом, по сути, прежней, орденской.
К этому времени административным и политическим центром Пруссии уже, без малого 80 лет, являлся Кёнигсберг. В Королевском замке находилось и управление почтовой службой Немецкого ордена. С превращением Пруссии в светское государство некоторые изменения произошли и с почтовой службой.
Во-первых, почтовая служба сменила названия с прежнего «Amtbryff» на «Ämterpost». Иными словами, почта стала называться собственно почтой. Замковое помещение, занимаемое почтовой службой, получило название «постштубе» (Poststube) — почтовая комната. Глава государственной почты стал называться Regierungsbotenmeister — руководитель правительственной почты. Нижние чины почтовой службы, имевшиеся в распоряжении у каждого районного руководителя почтовой службы, стали называться почтовыми слугами — посткнехтами (Postknechte). Во-вторых, кадровые решения в почтовом ведомстве стал принимать лично герцог.
Несмотря на эти новшества, основная обязанность за поддержание работоспособности почты легла на руководителей амтов — низовых административно-территориальных единиц Пруссии. Писарь, имевшийся в распоряжении у каждого такого руководителя, одновременно выполнял и функции руководителя районной почтовой службы, имея при этом годовое жалованье в 80 марок (на 1656 год), на которое он содержал и своего помощника. В его распоряжении имелся посткнехт с жалованьем в 14 марок. Следует добавить, что в это же время годовое жалование самого руководителя района (амтсхауптманна) составляло 150 марок.
В приказе о назначении нового сотрудника почтовой службы, подписанном в 1549 году самим герцогом Альбрехтом, в частности говорилось, что годовое жалование почтальона будет составлять 40 талеров, не считая компенсации затрат, понесённых во время доставки сообщений, и утери или повреждения лошади.
Письмо в Кёнигсберг. 1582 год.
В Государственном музее почты во Франкфурте-на-Майне есть экземпляр письма от 1582 года, адресованного в Кёнигсберг. На конверте изображены розги, меч и виселица. Они должны были напоминать курьеру о том, что может ждать его в случае ненадлежащего исполнения им своих обязанностей, а также являться предупреждением для тех, кто вздумает посягнуть на государственную собственность, коей являлись почтовые отправления.
Помимо государственных почтовых служащих существовали так называемые «постбауэры», на которых возлагались обязанности по доставке почтовых сообщений, а в качестве поощрения им выделялись в пользование земельные наделы. Например, некоему постбаэру Мозеку из округа Тапиау выделялись три гуфа земли, за что он был обязан «доставлять почтовые сообщения в Кёнигсберг и иные места».
Староста (шульц) поселения Гросс-Херменау из округа Морунген (сейчас польская деревня Небжидово Вельке/Niebrzydowo Wielkie) в 1657 году получил земельный надел в 5 гуфов по кульмскому праву, за что был обязан доставлять письма и сообщения в селения Воркаллен (сейчас Варкалы/Warkały) и Георгенталь (сейчас Юрки/Jurki), а также в Кёнигсберг.
В те же времена существовали частные курьеры, доставлявшие почтовую корреспонденцию из Кёнигсберга через Эльбинг (сейчас Эльблонг) в Эрмланд, а также в Литву.
Как и в орденские времена, правительственная почта предназначалась в основном для отправления государственной корреспонденции. Частную переписку правительственные курьеры брали на свой страх и риск.
Почта Бранденбург-Пруссии в XVII веке
В 1618 году произошло объединение маркгарфства Бранденбург и герцогства Пруссия. Курфюрст Бранденбурга Иоганн Сигизмунд по праву наследования стал герцогом Пруссии. Сложившаяся к тому времени система почтовой службы Бранденбурга распространилась также и на Пруссию. Центром объединённого государства (и, соответственно, почтовой службы) оставался Берлин, Кёнигсбергу отводилась хотя и важная, но всё же второстепенная роль. Устав государственной почтовой службы Бранденбурга, ставший общим также и для Пруссии, подразумевал принятие почтовыми служащими клятвы в том, что они будут неукоснительно исполнять свой долг. Курьеры, помимо фиксированной оплаты, получали надбавки за ночную службу, за плохую погоду, за тяжелый груз и за перевозку денег. Для определённых расстояний имелись фиксированные расценки. К примеру, на маршруте Берлин — Кёнигсберг курьер получал 8 талеров и ежедневно 2 гроша на расходы. Если курьер запаздывал с доставкой почтового сообщения, минимальным наказанием был штраф в 4 гроша, но в особых случаях он мог угодить и в тюрьму.
В 1640-е годы, во времена Тридцатилетней войны, упоминается и особая «драгунская почта», имевшаяся в личном распоряжении курфюрста. В качестве курьеров использовались шведские драгуны, и для населения прозвище «постшведе» (Postschwede) — почтовый швед — являлось синонимом почтальона. «Почтовые шведы» курсировали не только между Германией и Швецией, развозя военные приказы и дипломатические сообщения, но и в пределах Бранденбурга и Пруссии. На всех почтовых станциях по основным почтовым маршрутам находилось по два драгуна, готовых незамедлительно отправиться в путь. Время доставки писем драгунской почтой, к примеру, между резиденцией великого курфюрста в Кёлльне-на-Шпрее (сейчас это территория Берлина) и Кёнигсбергом составляла всего 6-7 дней, в то время как обычной государственной почтой это же расстояние преодолевалось более чем за две недели. Во времена подписания Велауского договора (1657) для доставки дипломатических сообщений драгунская почта действовала между Кёнигсбергом и Варшавой. Дважды в неделю на регулярной основе осуществлялась доставка корреспонденции между Кёнигсбергом и Варшавой через Растенбург (сейчас Кентшин) и Ортельсбург (сейчас Щитно), для чего была задействована целая драгунская рота. Это расстояние, даже с учётом переправы через Вислу, драгуны, сменяя друг друга на почтовых станциях, преодолевали за 40-50 часов. «Почтовые шведы» не отказывались и от перевозки частной корреспонденции. Разумеется, за отдельную плату.
Существовавшая в Кёнигсберге, параллельно орденской почтовой службе, не менее хорошо организованная почтовая служба Ганзейского союза, после его распада в конце XVI века не исчезла. Она трансформировалась в своеобразную городскую «купеческую почту», ставшую альтернативой правительственной почтовой службе, и удовлетворявшую запросы купцов, духовенства и обычных бюргеров, практически не имевших возможности пользоваться услугами государственной почты. Три бывших ганзейских города — Альтштадт, Лёбенихт и Кнайпхоф — специально для доставки почтовых сообщений в Мемель и Данциг выделяли по одному горожанину. Со временем появился и особый чиновник, управляющий «купеческой почтой» — городской почтмейстер (Stadtpostmeister).
Нечто подобное кёнигсбергской почтовой службе имелось также в Берлине, в Данциге, и в других крупных городах Пруссии и Бранденбурга, других немецких княжеств, а также Польского королевства.
Титульный лист первого данцигского почтового вестника. 1619 год.
Существование тех или иных почтовых маршрутов между различными городами зависело от потребностей местного купечества и разумения городских почтмейстеров. Оплата за доставку почтовых сообщений определялась магистратами и была фиксированной на постоянных почтовых маршрутах.
Почтовый маршрут из Берлина в Кёнигсберг проходил через Данциг. Ещё в 1616 году по распоряжению берлинского почтмейстера Христофа Фришманна (1575–1618), много сделавшего для развития правительственной и городской почтовых служб и являвшегося издателем первого берлинского еженедельника, этот маршрут стал проходить по косе Фрише Нерунг (сейчас Балтийская или Вислинская коса), и далее через Пиллау и Фишхаузен. Сообщается, что это был самый образцовый почтовый маршрут в Бранденбург-Пруссии. Как и в орденские времена, на этом маршруте имелись почтовые станции для смены лошадей практически в каждом населённом пункте вдоль всего маршрута.
В Данциге уже в 1598 году упоминается некий Гердт ван Эйкерен, приведённый к присяге городской почтовый курьер. В соответствии с почтовым уставом Данцига от 1604 года количество городских почтовых курьеров увеличилось до трёх. Стоимость доставки простых писем в Бреслау (Вроцлав), Торн (Торунь) или Позен (Познань) составляла 3 польских гроша. Средняя скорость доставки была примерно 50 км в день. В 1628 году стоимость доставки письма из Данцига в Гамбург выросла до 8 польских грошей, а средняя скорость была примерно 60 км в день.
В 1624 году в Кнайпхофе у Зелёного моста появилась первая биржа. Вероятно в это же время возле неё возникло и первое «почтовое отделение» (Postbude), ставшее центром выдачи и приёма торговой и частной почтовой корреспонденции для всего Кёнигсберга, и работавшее с 10 утра до 5 вечера.
Со временем относительно низкие тарифы на услуги городской почты Кёнигсберга (5 грошей за письмо в Данциг или Мемель) привели к тому, что и правительственные чиновники нередко стали пользоваться её услугами. Между руководителями правительственной и городской почтовых служб периодически возникали конфликты, так как, по устоявшейся практике, оплата за услуги почтовых курьеров осуществлялась по истечении квартала, а из-за скудости государственной казны накопившийся за три месяца долг перед городской почтой оплачивать зачастую было нечем.
Почтальон в сопровождении собаки. XVII век.
С непромокаемой сумкой, деревянной бочкой или металлической банкой, набитой письмами и пакетами, пешком или верхом на лошади, иногда в сопровождении собаки для защиты от разбойников, вооружённые копьём или мечом, в любую погоду, во время военных действий и в мирное время, зачастую с риском для собственной жизни исполняли свои обязанности почтальоны, воплощая собой власть правителя и вызывая зависть у обывателя.
В январе 1643 года курфюрст Фридрих-Вильгельм I (прозванный «великим курфюрстом»), находясь в Королевском замке Кёнигсберга,стал свидетелем очередного конфликта между правительственным и городским почтмейстерами по поводу долга перед городскими почтальонами за уже доставленную корреспонденцию. Городской почтмейстер в ультимативной форме требовал погасить задолженность, угрожая совсем отказаться от доставки правительственной корреспонденции.
Вспыливший курфюрст поначалу хотел своей монаршей волей обязать городских курьеров перевозить его корреспонденцию вовсе без оплаты, но до этого дело всё же не дошло. Разобравшись в сложившейся ситуации и выяснив, что курьеры, работающие на городскую почту, не так уж и бедны, как они хотят представить, Фридрих-Вильгельм решил, что дополнительные доходы казне от оказания его подданным почтовых услуг совсем не будут лишними. Взять под свой контроль городскую почту Кёнигсберга (да и других городов) — чем не способ прибрать к рукам те доходы, которые сейчас идут мимо государственной казны. До сих пор курфюрст лишь давал согласие на то, чтобы избранные магистратами почтальоны получали право заниматься доставкой корреспонденции между различными городами.
После смерти очередного городского почтмейстера, великий курфюрст в феврале 1643 года утвердил в этой должности некоего купца Ханса Бюнзинга, подтвердив его полномочия по доставке почты между Кёнигсбергом, Ригой и Данцигом. Несмотря на то, что кёнигсбергский почтмейстер по-прежнему подчинялся распоряжению городских советов трёх городов — Альтштадта, Лёбенихта и Кнайпхофа, — курфюрст был намерен оказывать влияние на его деятельность.
Курфюрст Фридрих-Вильгельм постепенно значительно расширил сеть почтовых маршрутов правительственной почты. Именно при его правлении, в 1646 году, появился первый регулярный конный почтовый маршрут до России. Теперь письма из России могли доходить аж до Западной Европы. Также появился регулярный маршрут между Кёнигсбергом и Варшавой.
Здесь огромную роль сыграл главный правительственный почтмейстер Мартин Нойманн. Под его началом, несмотря на сопротивление городских советов всех трёх городов Кёнигсберга и самого Бюнзинга, не оправдавшего надежды курфюрста, осенью 1646 года Фридриху-Вильгельму удалось объединить и правительственную почту, и городскую почту. Теперь правительственная почта стала обслуживать почтовые маршруты не только до Данцига и Риги, но и в Торн, Вильно и Варшаву. Все почтмейстеры и почтовые курьеры, находившиеся под началом Нойманна, теперь давали присягу на верность курфюрсту. Правда, весь почтовый сбор с обслуживаемых ведомством Нойманна маршрутов оказывался в распоряжении последнего. За это Нойманн был обязан нести все издержки по содержанию правительственной почты и бесплатно доставлять всю государственную корреспонденцию. К слову, почтовые сборы лишь с одного почтового маршрута Кёнигсберг — Мемель составляли около 2000 талеров в год.
Годовые расходы же на этом маршруте выглядели следующим образом:
жалованье 2 почтальонов — 132 талера;
зерно на корм для 6 лошадей — 240 талеров;
сено и солома — 34 талера;
содержание конюшни — 34 талера;
подковы, обслуживание саней, другой инвентарь — 25 талеров.
Всего 465 талеров. Ещё 150 талеров выделялось на покупку 6 лошадей (каждая по 25 талеров). Как видим, ежегодный доход лишь с одного почтового маршрута составлял почти 1400 талеров — немалая по тем временам сумма.
В своих планах развивать государственную почту Фридрих-Вильгельм I должен был действовать осторожно, так как формально оказание почтовых услуг являлось императорской регалией, и для организации собственной почты требовалось получить согласие императора Священной Римской империи. Ещё с конца XV века почтовая регалия была пожалована императором дворянскому семейству Турн-и-Таксис, вскоре создавшему почтовую сеть от Амстердама до Неаполя и от Лиона до Вены, покрывшему почтовыми маршрутами буквально всю Западную Европу. Поэтому великий курфюрст свою правительственную почту именовал «дворцовой» (Hofpost), для которой не требовалось получать согласие императора. Почтовые начальники, дабы не привлекать излишнего внимания, именовались просто «почтмейстерами», без всяких пышных приставок.
Для доставки почтовых отправлений стали использовать небольшие конные коляски, в которых перевозились письма, различные пакеты, деньги и даже имелось два пассажирских места. Перевозка денежных средств осуществлялась в тайне и с большой осторожностью из-за опасений грабежа на дорогах. Все почтовые отправления фиксировались в специальных «почтовых книгах», а отправитель, в качестве подтверждения об отправке, получал на руки «почтовую карту» (Postkarten). Образцовый порядок, присущий почтовому документообороту уже в те времена, стал в дальнейшем отличительной чертой всей немецкой почты. Но вот пунктуальностью тогдашняя почта похвастать не могла. Задержка в доставке в 2-3 дня была обычным явлением. Среди прочего причиной этому являлось то, что к перевозке в качестве «писем» и «посылок» принималось буквально всё: мешки, бочки, коробки, ящики и прочие негабаритные предметы. К концу XVII века размер почтовых колясок увеличился, у них появился верх из навощённой ткани, защищавший пассажиров и часть багажа от дождя, снега и грязи.
Даже несмотря на случающиеся иногда задержки, скорость доставки почтовой корреспонденции почтовой службой Бранденбурга и Пруссии в середине XVII века впечатляет и сейчас. Из Берлина в Кёнигсберг в нормальном режиме почта доходила за 4 дня, из Амстердама — за 12.
Великий курфюрст постепенно стал охладевать к своему ставленнику. Он практически перестал бывать в Кёнигсберге, да и доходы, получаемые Нойманном от организованной им почтовой службы, начали казаться Фридриху-Вильгельму слишком привлекательными, чтобы упускать их. 8 сентября 1654 года курфюрст издал указ о том, что в крупных городах Бранденбурга и Пруссии имелось по два почтмейстера. В пару к Нойманну почтмейстером был назначен некий Бальтазар Штурм. Вскоре под управлением Нойманна осталось лишь два почтовых маршрута — в Варшаву и Вильно. До 1659 года он оставался руководителем правительственной почты и начальником канцелярии курфюрста в Кёнигсберге, а в 1660 году на посту почтмейстера его сменил Иоганн Конрад (Johann Conrad).
Несмотря на то, что почтальоны носили одежду синего цвета и имели серебряный герб курфюрста на груди (этот герб часто воровали, проигрывали в карты или пропивали) , а также почтовый рожок (он до сих пор является символом немецкой почты), всё же униформы как таковой у них не было, и одевались они кто во что горазд.
В 1680 году в Кёнигсберге вышел указ о том, что должно вывешиваться специальное уведомление, чтобы получатели, ожидающие почту, могли своевременно узнать о её прибытии.
В последней четверти XVII века, во время правления курфюрста Фридриха III (1657 — 1713), ежегодное жалованье кёнигсбергского почтмейстера составляло 200 талеров плюс 1/20 всех почтовых сборов. Под его началом находились также трое писарей (Postschreiber) с жалованьем 150 талеров.
В конце века действовали несколько почтовых маршрутов, связывающих Кёнигсберг с Бранденбургом и другими государствами. К примеру, в 1694 году дважды в неделю из Кёнигсберга через Фишхаузен, Пиллау и Штуттхоф отправлялась почта в Данциг, в 1697 году также дважды в неделю через Тапиау и Рагнит уходила почта в Вильно, а с 1699 года с такой же периодичностью действовал маршрут до Мариенвердера через Хайлигенбайль и Пройссиш Холланд. Время доставки на последнем маршруте составляло 31 час. Корреспонденция в Тильзит через Тапиау, Велау и Инстербург доставлялась из Кёнигсберга за 24 часа.
Источники:
Википедия
www.danzig.org
Benkmann H.-G. Königsberg (Pr.) und seine Post. Ein Beitrag zur Geschichte der Post in Königsberg (Pr.) von der Ordenszeit bis 1945. Schild-Verlag, München, 1981.
Созданная Немецким орденом на захваченных прусских землях сеть замков и городов требовала определённых шагов по созданию системы управления подконтрольными территориями. В этом смысле первостепенную важность имела организация обмена сообщениями между всеми звеньями образующейся сети укреплений и поселений. Для этой цели в короткий срок ордену удалось создать особую почтовую службу (первые упоминания о ней относятся к 1276 году), центром которой с 1309 года была резиденция Великого магистра в Мариенбурге. Во время Тринадцатилетней войны, в 1457 году резиденция была перенесена в Кёнигсберг, ставший, соответственно, и административным, и почтовым центром Тевтонского ордена. В этой заметке будет рассмотрена история почты на землях Немецкого ордена.
Почтовый курьер XV века. Немецкая почтовая марка. 1989.
Руководство почтовой службой — амтбриффом (Amtbryff) — орден возложил на главного конюшенного — шталмейстера (Stallmeister). Ежегодный бюджет службы составлял 200 прусских марок. Много это или мало, можно судить по тому, что корова стоила в то время одну марку, а ездовая лошадь — пять. На замковых форбургах имелись специальные помещения — прообразы нынешних почтовых отделений, именовавшиеся «почтовыми конюшнями» (Bryffstall), на которых сдавались и выдавались письма, ставились специальные отметки, отдыхали почтальоны и менялись курьерские лошади. «Почтовая конюшня» в Мариенбурге уже существовала не позже 1287 года. Для почтовой службы использовались лошади местной прусской породы — низкорослые (высотой 1-1,2 м) «свейкен» (или «швейкен»; от прусского sweyken — сильный, крепкий). В начале XV века такая лошадь стоила в среднем 4 марки. Курьерами-почтальонами — называвшимися bryffjongen (почтовые юноши) — служили свободные пруссы, возможно носившие особую форму синего цвета, и имевшие для писем особую непромокаемую сумку из навощённого полотна (bryffsack). Обычно орденские письмоносцы передвигались пешком. Конные курьеры использовались лишь для срочных и особо важных сообщений. Вероятно, почтальоны также выполняли и роль разведчиков.
В начале XV века оплата работы курьеров зависела от расстояния, которое им приходилось преодолевать. К примеру, доставка корреспонденции из Эльбинга в Торн (примерно 180 км) стоила 12 скотов*, а в Кёнигсберг (примерно 110 км) — 8 скотов. Доставка на меньшие расстояния стоила дешевле: из Эльбинга до Данцига (ок. 60 км) — 6 скотов, до Браунсберга (ок. 45 км) — 4 скота. При этом, доставка корреспонденции до Эльбинга стоила дешевле.
Кроме того, функции почтальонов возлагались также и на некоторых трактирщиков. Арендуя трактир, принадлежащий ордену, трактирщик получал определённые привилегии (например, на вылов рыбы и вырубку строевого леса), но при этом был обязан, помимо выплаты арендной платы (так называемого «чинша») доставлять официальную почту. Как правило, расстояния, на которые трактирщик перевозил почту, были не очень большими — до следующего трактира, арендатор которого имел похожую обязанность, или до ближайшей официальной почтовой станции. Подобная практика сохранилась и в более поздние времена.
«Почтовая конюшня» Немецкого ордена. Гравюра XIX века.
Письма и пакеты имели специальные пометки, например «день и ночь», «очень важно», и даже целые инструкции-указания: «мы просим всех наших братьев, духовных и светских, где бы они ни были, в Пруссии или Курляндии, с усердной поспешностью отправить этот пакет с письмами, написанными нашему почтенному магистру, в любое время дня и ночи с верховыми курьерами».
Скорость, с какой доставлялись письма, например, в начале XV века, поражает даже сейчас. Письмо, отправленное из Кёнигсберга, через три часа уже было в замке Бранденбург (сейчас Ушаково), ещё через шесть – в замке Бальга, а ещё через четырнадцать прибыло в Эльбинг. Таким образом, расстояние более чем в 110 км гонцы преодолели за 23 часа, т.е. со средней скоростью около 5 км в час.
Письмо, отправленное в 10 утра 12 августа 1409 года из Лабиау (сейчас Полесск), на следующий день в 22 часа было уже в Мариенбурге. За 36 часов оно покрыло расстояние более чем 180 км. Но это примеры срочной доставки (в нынешней терминологии — экспресс-почты), когда один конный курьер сменял другого, а доставка осуществлялась в режиме «днём и ночью». Средняя же скорость для обычных депеш составляла примерно 41 км в сутки, что, согласитесь, для тех времён и тех дорог также немало.
Среднее время доставки корреспонденции по территории орденского государства в первой половине XV века между некоторыми замками:
Уведомления о прибытии корреспонденции записывались с точностью до часа. Это стало возможным благодаря использованию механических часов и отсчёту времени по так называемым «равным часам», без привязки к смене дня и ночи. В такой системе день делился на две части по 12 часов каждая. Вероятно, один курьер отвечал за определенный участок маршрута. По прибытии в пункт назначения аннотация о доставке корреспонденции вместе с датой помещалась в список, а корреспонденция передавалась другому курьеру, который преодолевал следующий этап маршрута. Здесь важно отметить, что скорость, с какой доставлялась почта, зависела в том числе от количества уже упомянутых свейкенов в почтовых конюшнях на маршруте. В крупных (узловых) почтовых центрах, таких как Эльбинг или Кёнигсберг, во второй половине XIV — первой половине XV веков находилось до полутора десятков лошадей, тогда как в брифсталлях небольших замков, таких как, например, Шлохау и Христбург (сейчас Дзежгонь) имелось по 2-5 почтовых лошадей. Также, что очевидно, качество дорог в средние века оставляло желать лучшего. На их состояние влияли погодные условия и время года. Очевидно, что периодически из-за плохой погоды (затяжных дождей, метелей, ледостава или ледохода и т.д.) скорость передвижения почтальона могла либо существенно замедляться, либо он мог вовсе ждать наступления более благоприятных метеоусловий.
Письмо князя Померании Свентополка (Святополка) II Немецкому ордену. XIII век.
Письмо, отправленное почтовой службой Немецкого ордена из Риги в Мариенбург 28 февраля 1421 года. Побывав в Мемеле, Кёнигсберге, Бранденбурге письмо прибыло в резиденцию Верховного магистра 8 марта 1421 года.
Гонец-письмоносец Немецкого ордена. Неизвестный автор. Новое время.
Орденская почта доставляла письма, скажем так, официальные. Личная корреспонденция братии могла быть отправлена с помощью орденской почты лишь по исключительному разрешению вышестоящего начальства. Свободные пруссы (не говоря уже о подневольных) в подавляющем большинстве были неграмотны. Немецкие поселенцы, даже если они были обучены грамоте, использовали для почтовых нужд Ганзейскую почту. Кроме того, орденская почта действовала лишь на территориях, подконтрольных ордену. Отправка корреспонденции за пределы орденских земель была сопряжена с теми же сложностями и с теми же почтовыми расходами, что и для всех остальных жителей Европы того времени (например, стоимость пересылки письма с нарочным из Мариенбурга в Рим в орденские времена составляла 10 марок серебром). Очевидно, что и срок доставки частной корреспонденции был существенно больше.
Почтовые пути Ганзейского союза и Немецкого ордена.
Почтовая служба Немецкого ордена, вероятно, прекратила своё существование в 1525 году, с образованием герцогства Пруссия, либо недолгое время спустя.
____________________
* Скот (Scot или Skot) — серебряная монета, равная 1/24 марки или 30 пфеннигам, имевшая хождение в XII — XV веках в Польше, Силезии и Пруссии.
Источники:
www.danzig.org
www.baltictimes.com
Benkmann H.-G. Königsberg (Pr.) und seine Post. Ein Beitrag zur Geschichte der Post in Königsberg (Pr.) von der Ordenszeit bis 1945. Schild-Verlag, München, 1981.
Sobczak L. Korespondencja pośpieszna w państwie Zakonu Krzyżackiego w I połowie XV stulecia. Przyczynek do badań nad mobilnością społeczeństwa w średniowieczu. — Historia — W drodze ku przyszłości. Toruń 2016, c. 105-116.
С берлинским литейным предприятием Гладенбек и сын (Gladenbeck & Sohn) Восточную Пруссию связывают сразу несколько культурных объектов — скульптур, отлитых на этом заводе, а затем установленных в виде памятников в различных частях Восточной Пруссии, от Пиллау на западе до Роминтской пущи на востоке.
Основатель литейного производства Карл Густав Германн Гладенбек родился в Берлине в 1827 году в семье врача. С родным городом Гладенбек был связан всю свою жизнь. В нём он учился, работал, здесь же умер и похоронен на протестантском кладбище «Христофорус» во Фридрихсхагене в 1918 году.
После смерти отца, будучи ещё подростком, Гладенбек был вынужден пойти работать. Начав работу в 1841 году учеником на одном из самых современных в то время литейно-машиностроительном предприятии Франца Эгелльса, Гладенбек стал посещать школу литейного мастерства, основанную известным художником-литейщиком Христофом Генрихом Фишером. Позже он совершенствовал своё мастерство под руководством того же Фишера на Королевском литейном производстве (Königlichen Gießhaus).
Германн Гладенбек
В 1851 году Гладенбек основал своё собственное дело. Уже через год его предприятие получило от известного скульптора Х.Д. Рауха заказ на отливку трёх уменьшенных копий конной статуи короля Фридриха Великого, установленной в 1851 году на Унтер-ден-Линден в Берлине. А в 1856 завод Гладенбека получает от того же Рауха первый «восточно-прусский заказ» — отливку статуи Иммануила Канта, созданную скульптором для установки в Кёнигсберге. Поскольку производственных мощностей предприятия Гладенбека было недостаточно для исполнения заказа, в качестве мастерской ему были предоставлены помещения Королевского литейно-художественного завода на Мюнцштрассе.
Время начала деятельности молодого литейщика совпало с началом эпохи увлечения различными скульптурными памятниками, обелисками, фонтанами и надгробьями. Гладенбек, будучи отличным мастером-профессионалом, был способен воплотить в бронзе замыслы скульпторов, умел договариваться и держать слово. Всё это легло в основу процветания его предприятия.
После того, как 1 апреля 1878 года партнёром Германна Гладенбека стал его сын Оскар (1850-1921), предприятие получило то название, которое в дальнейшем прославилось далеко за пределами Германии. Литейное производство Гладенбек и сын стало синонимом высокого качества бронзового литья.
Вновь столкнувшись с недостатком производственных мощностей, в 1887 году Гладенбеки приняли решение вывести литейное производство в тогдашний пригород Берлина Фридрихсхаген. В 1888 году предприятие стало называться «Акционерное общество Гладенбек» (Aktiengesellschaft Gladenbeck).
Клеймо предприятия Гладенбек и сын (Akt-Ges von H. Gladenbeck & Sohn Berlin Friedrichshagen). В разное время в качестве клейма литейного предприятия использовались надписи: «Gladenbeck und Sohn», «Akt-Ges v.H. Gladenbeck», «Akt-Ges Gladenbeck Berlin» , «Aktien-Gesellschaft Gladenbeck».
Но периоду благополучия и процветания пришёл конец. Семейные раздоры привели к тому, что в 1892 году во Фридрихсхагене существовало целых три литейных предприятия, использовавших в своём названии прославленную фамилию Гладенбек. Младшие сыновья Германна Гладенбека — Вальтер (1866-1945) и Пауль (1869-1947), начав свою трудовую деятельность в предприятии отца, затем решили идти свои путём и основали своё производство — Gladenbeck’s Broncegiesserei, просуществовавшее до 1911 года. Оскар Гладенбек также вышел из состава основанного его отцом предприятия и организовал собственное — Oscar Gladenbeck & Co. (позднее Oscar Gladenbeck G.m.b.H.). В 1892 году Гладенбек-старший отошёл от дел и удалился на покой. В 1926 году в результате банкротства прекратило своё существование «Акционерное общество Гладенбек».
Здание в котором располагалось литейное производство Гладенбек и сын. Берлин, Фридрихсхаген.
Среди выполненных предприятием заказов, помимо крупных пластических форм, были и малые формы. Но вершиной деятельности фирмы Гладенбек и сын считаются такие работы, как величественная бронзовая фигура богини Виктории (прозванной берлинцами «Золотой Эльзой») высотой 8,3 м и весом 35 тонн, увенчавшая в 1873 году колонну Победы в центре Берлина, фонтан «Нептун» (1891), находящийся также в Берлине перед Городским дворцом, конная статуя Джорджа Вашингтона (1897) в Филадельфии или установленный в 1914 году на Арлингтонском национальном кладбище под Вашингтоном Мемориал Конфедерации.
Памятник Иммануилу Канту (1856) работы скульптора Х. Д. Рауха был первым крупным заказом, выполненным на литейном предприятии Гладенбека. Кёнигсберг. Начало ХХ века.
Пропаганда, как средство ведения войны, используется столетиями. Среди визуальных средств пропаганды своё место имеют и почтовые открытки. Первая мировая война дала возможность противоборствующим сторонам помериться силами не только на полях сражений, но и в типографиях. Когда-нибудь я напишу большую статью, посвящённую пропагандистским открыткам, а сейчас предлагаю вниманию почтеннейшей публики несколько немецких почтовых карточек, изданных во время Первой мировой. Примечательно в них то, насколько разными являются изображенные на лицевой стороне открыток фотографии по своей смысловой нагрузке в зависимости от того, к какой целевой аудитории они обращены.
Совершенно замечательный образчик почтовой открытки был издан специально для русских военнопленных. Вернее, даже не для них, а для адресатов, которым военнопленные будут отправлять эти открытки. Образцово-показательный лагерь для русских военнопленных должен был бы, по замыслу безымянных предшественников д-ра Геббельса, продемонстрировать те замечательные условия, в которых находятся пленные русские солдаты. И ничего, что на снимке изображена всего лишь улица безвестного немецкого (?) городка. Ничего, что то, что на нём изображено, больше похоже на возвращение рабочих после смены на каком-нибудь крупном заводе. Чем откровеннее ложь, тем легче в неё поверить, как известно.
Снимки из «сбыта» военнопленных…
А теперь посмотрим на пару открыток, изданных, так сказать, для «внутреннего потребления». Добропорядочному немцу должно быть понятно с первого взгляда, как жалки и беспомощны будут выглядеть любые враги Германии после того, как доблестный немецкий солдат разобьёт их в пух и прах.
Вот вам открытка с русскими военнопленными, что-то вяло ковыряющими лопатами на уже вспаханном поле (!) поле под присмотром трёх немецких солдат. Вся эта сцена озаглавлена как «русские военнопленные на полевых работах во Франции». Как говорится, «и одною пулей он убил обоих»… Жалкие русские военнопленные сажают картофель (ну или брюкву, что не суть важно) на захваченной у не менее жалких лягушатников земле, которую они и защитить-то толком не могут. Все враги Германии повержены и посрамлены на этой незатейливой открытке.
Полевые работы во Франции. 1916 год (по почтовому штемпелю).
Ну, и чтобы было понятно, насколько враги посрамлены, можно поглядеть на спальный барак уже в лагере для французских военнопленных. Поскольку и эта открытка предназначена для подданных кайзера, пыль в глаза пускать нет необходимости (ну, или в меньше степени, чем на открытке в «экспортном исполнении»), и мы видим лагерь таким, какой он и был в действительности.
Спальный барак с грустными французскими пленными солдатами…
